Творчество Аполлона Григорьева

Аполлона Александровича Григорьева (1822 — 1864) порой называют

«последним

романтиком».

Сам

он,

подчеркивая

свою

бытовую

неустроенность и неспособность влиться ни в одно из современных ему

литературных направлений, назвал свои мемуары «Мои литературные и

нравственные скитальчества». И действительно, он, оставив значительный

след и в русской поэзии, и в русской критике, во многом и сейчас в истории

отечественной культуры представляется фигурой одинокой. Его сравнивают

со многими великими современниками, с некоторыми он продолжительно

сотрудничал

(например,

с

Ф. М. Достоевским

в

журнале

«Время»),

М. П. Погодиным

(журнал

«Москвитянин»),

однако

ни

к

одной

из

литературных «партий» своей эпохи он не примкнул. Вместе с тем, он один

из самых «народных» русских поэтов.

Редкий русский поэт-классик может сравниться с Григорьевым по

числу текстов, пошедших в народ и ставших песнями. В его поэтическом

цикле «Борьба» таких текстов сразу два: «О, говори хоть ты со мной…» и

«Цыганская венгерка». Народ продолжил творчество поэта, и обе песни

известны в десятках фольклорных вариантов. А цыганская тема, открытая в

русской поэзии Григорьевым, в дальнейшем ярко отразилась, например, у

А. А. Блока (который, кстати, вернул интерес к «забытому поэту», издав в

1916 году его сборник), В. С. Высоцкого.

Свою первую поэтическую книгу Григорьев издал в 1846 году. В

середине сороковых годов относится его первый поэтический подъем. Циклы

«Борьба», «Титания», «Импровизации странствующего романтика» он создал

в

следующий

период

вдохновения

—

в

середине

уже

следующего

десятилетия. В это же время он много занимался переводами (перевел, в

частности, поэмы А. Мюссе «Уста и чаша» и Дж. Байрона «Паризина»).

Последний всплеск его поэтической энергии относится к 1862 году, когда он

на последнем отрезке жизни написал поэтическую исповедь «Вверх по

Волге» и перевел начала поэмы Байрона «Чайльд Гарольд». Современники,

между прочим, отмечали, что для переводов он выбирает такие тексты и

таких авторов, которые под его пером могли стать (и становились) как будто

его собственными.

Все его поэтическое наследие пронизано спецификой его личного

отношения к жизни. Его поэзия отличается страстностью, неудержимым

порывом к свободе и неизбывным ощущением своей «несвоевременности».

Он не случайно любил переводить романтиков и сам признавался, что

чувствует себя современником, скорее, Байрона, чем Некрасова.

Однако, несмотря на то, что современники (да и сам Григорьев)

считали

его

поэтом

«стихийным»,

творящим

исключительно

«по

вдохновению», никак нельзя сказать, что ему не свойственна была

интеллектуальная рефлексия над художественным словом. Наоборот, он —

один из самых интересных (хотя и не самых влиятельных) литературных

критиков своего времени. На фоне борьбы «славянофилов» и «западников»,

шедшей в том числе и на литературном поле, Григорьеву удалось создать

оригинальную, концепцию «органической критики».

Ключевое положение эстетической системы, с позиций которой он и

оценивал

литературный

процесс,

—

требование

«органичности»

художественного

произведение.

Оно

должно

естественным

образом

вырастать из народной жизни. Естественно, как русский литератор он ценил

прежде всего органичную «русскость». Однако не считал правильным

славянофильское замыкание в пределах специфической тематики русской

старины и деревни. Наоборот, подлинно органичное художественное

произведение должно вырастать из опыта, реального пережитого и понятого

художником. Именно поэтому, несмотря на то, лермонтовского Печорина

Григорьев считал чуждым русской культуре, «хищным» типом (противовес

национальному «кроткому» герою), сам роман «Герой нашего времени» он

оценивал высоко.

Лучшими же его трудами считаются «Гоголь и его последняя книга»

(1855; о «Выбранных местах из переписки с друзьями»), «Стихотворения

Н. Некрасова» (1862), работы об «Униженных и оскорбленных» и «Записках

из Мёртвого дома» Достоевского, а также написанная по заказу того же

Достоевского статья «Парадоксы органической критики», считающаяся

наиболее глубоким выражением его мировоззрения. Ключевой параметр его

эстетики — ощущение, невыразимое до конца в рамках логических

построений. Эту мысль историки культуры позже связали с концепцией

французского философа А. Бергсона (важного для культуры уже ХХ века) и

определили

как

«русского

бергсонианца»,

предвосхитившего

целое

философское движение.

Ярким фактом литературы своего времени стали также письма

Григорьева. Современные критики и литературоведы считают, что его

эпистолярий — необходимая часть его эстетического и критического

наследия.

«Мои

литературные

и

нравственные

скитальчества»

Аполлона

Григорьева в строгом жанровом смысле не могут считаться только

мемуарами. Причина в том, что главной его задачей в этом произведении

было не просто

описание собственной

жизни,

а

демонстрация

той

культурной и литературной среды, в которой эта жизнь прошла. В этой книге

читатель находит не только характерный «аромат» и «пафос» эпохи, но и

глубокие размышления о своем времени и его культуре. Видно, что писал ее

не только поэт, умеющий точно и образно выразить свой опыт, но и критик,

умеющий этот опыт анализировать и обобщать.

В целом, творческая личность Аполлона Григорьева со всеми его

противоречиями и нереализованными планами, которых на момент смерти

оставалось еще очень много, — одна из самых ярких страниц истории

русской литературы.